инфо форум био диски видео фильмы фото фан-клуб sex чарты турне тексты интервью книги медиа ссылки гостевая  
       
 

 

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

 

Какой был бы ужас, если б это оказалось высшей точкой.
Ф.С. Фитцджеральд «По эту сторону рая»
(пер. М. Лорие)

 

В начале 1993 года Мадонна позвонила и сказала, что собирается в новое турне и предлагает мне поработать с ней. Она подыскивала себе новый дом, в чем ей тоже была нужна моя помощь. Я вылетел в Лос-Анджелес.
Я остановился на Ориол-Вей и пару недель осматривал разные дома вместе с Мадонной. Мы ездили в Бель-Эйр, Паси-фик-Палисейдс, Беверли-Хиллс. Мы никогда не позволяли риелторам забирать нас с Ориол-Вей. Мадонна не выносила риелторов, и они платили ей тем же. Когда дело касалось покупки недвижимости, Мадонна превращалась в очень разборчивую и привередливую покупательницу.
Поэтому она всегда сама приезжала в предлагаемые дома. Мадонне вообще нравится водить машину. Она любит сидеть за рулем. Ездит она довольно быстро и не очень аккуратно. Она не бережет свои машины, за исключением классического белого кабриолета «Мерседес» с салоном из красной кожи. Эту старую модель она водила сначала в Лос-Анджелесе, а потом отправила ее в Коконат-Гроув.

Итак, мы выезжали из дома, чтобы встретиться с риелторами. Каждый раз мы просто подъезжали к домам, но не входили внутрь. Мадонне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что дом ее не интересует. Такое поведение выводило риелторов из себя — Мадонна лишала их шансов впарить ей что бы то ни было.
А потом мы увидели Кастильо-дель-Лаго. Этот дом при­надлежал знаменитому гангстеру Багси Сигелу. Когда-то в ро­ли Багси снялся сам Уоррен Битти. Из дома открывался вид на Голливудское водохранилище. Здесь совершенно не было ощущения того, что ты находишься в городе. Дом скорее напоминал североитальянское палаццо. Мадонне дом понравился, мне тоже. Общая площадь составляла двадцать тысяч квадратных футов. Здесь было пять спален, семь ванных комнат. Площадь всего поместья составляла четыре акра, а 160-футовая смотро­вая башня внушала ощущение безопасности.
Мадонна купила Кастильо-дель-Лаго примерно за пять миллионов долларов. Я приступил к оформлению интерьеров и занимался этим практически круглосуточно и без выходных. Мадонна не ограничивала меня в средствах. Я потратил на обста­новку и ремонт около трех миллионов. А потом Мадонна передумала. Она прислала мне письмо, в котором говорилось: «Не знаю, сколько я выдержу в этом городе, потерпевшем полное культурное банкротство». Мадонна решила, что я трачу на Кастильо слишком много денег. Наверное, так оно и было, но мне нравился сам процесс. В конце концов все расходы были оправ­данны и подтверждены чеками.

Мы встретились и обсудили этот вопрос. Я объяснил, что мне необходимо. К моему удивлению, Мадонна впервые за все время, что я работал над оформлением ее домов, не согласилась с моими планами. Это было крайне неприятно. В конце концов, она сама дала мне свободу действий. Кастильо-дель-Лаго стал самым красивым домом из всех, что я делал для нее.
В процессе реконструкции дома я решил перестроить две башенки и массивную подпорную стену. Идея заключалась в том, чтобы скопировать маленькую церковь в Портофино, где мы с Мадонной побывали в конце турне «Blond Ambition». Эта церковь в белую и терракотовую полоску понравилась нам обо­им. Я рассказал сестре о своей задумке.
— А ты уверен, что дом не будет напоминать цирковой ша­тер? — усомнилась она.
Я пообещал, что все будет в порядке, особенно после того, как фасад состарят. Мадонна согласилась с моими предложе­ниями.
На большой стене гостиной мы повесили картину Ланглуа «Селена и Эндимион», написанную для Версальского дворца. В свое время она висела на потолке дома на Ориол-Вей. С ве­дома Мадонны я вылетел в Лондон и потратил целое состояние на ткани и мебель. На Лилли-роуд я нашел шестнадцать кресел времен Вильгельма и Марии — покупка дорогая, но стоящая. Мадонне кресла очень понравились. Она возила их из дома в дом. Они и сейчас у нее.
Мы с Мадонной постоянно работали вместе. Как и в про­шлые времена, когда бы я ни проснулся среди ночи, она всегда сидела на полу в библиотеке и читала — например, книгу Пауло Коэльо «Алхимик». Несмотря на прошедшие годы, привычки сестры не изменились. Изменились только обстановка и образ жизни.
В процессе работы над оформлением дома Мадонна попро­сила меня встретиться с Фредди. Мы обсудили мою роль в но­вом турне. Я сказал, что хочу быть не только дизайнером, но и режиссером, и попросил избавить меня от обязанностей костю­мера. Мадонна сказала, что подумает.
Я давно простил ее за то, что она выставила напоказ мою личную жизнь. Она доверила мне оформление своего дома и со­биралась доверить постановку своего турне. Она полагалась на меня. Я был частью ее мира, и это доставляло мне огромную радость.
Когда я приехал к Фредди, он сразу порадовал меня тем, что Мадонна решила сделать меня режиссером турне «The Girlie Show». Но были и плохие новости. Мадонна поставила свои ус­ловия.
Во время турне мне будет выделена машина с шофером. Я могу лететь первым классом. Но Мадонна отказалась опла­чивать сьюты в гостиницах. Мне это не понравилось, потому что даже ее помощник всегда жил в сьюте.
За это турне Мадонна должна была получить миллионы. Я спросил у Фредди, почему она так мелочится и жалеет на ме­ня всего несколько тысяч.
— Она настаивала на этом условии, так что я должен под­чиняться, — пожал плечами он.
Думаю, я понял, что он хотел сказать. Хотя Мадонна со­гласилась поручить мне работу режиссера, но потом пожалела о своей щедрости. Отказав мне в роскошных апартаментах, она проявила свою обиду.
Мы прилетели в Лондон. Меня провели в одноместный но­мер, который мне сразу не понравился. Я обратился к менеджеру турне, и меня переселили в сьют. Сестра об этом узнала и при­слала мне довольно ядовитое письмо. Я пришел в ее сьют. Во время этого разговора я впервые в жизни заплакал. Я сказал, что мне очень жаль, если ей кажется, что я пользуюсь родст­венным положением. Я попросил прощения. Впредь меня сели­ли только в сьюты. Я выиграл эту битву, но обида все же оста­лась. Мадонна всегда думает о расходах, а не о людях. Уж ко­нечно, она не собиралась думать обо мне и о тех годах, что мы работали бок о бок. А может быть, я слишком приблизился к ней и она начала отдаляться...
В июле мы начали репетировать на студии «Сони» в Калвер-Сити. Я продолжал оформлять новый дом Мадонны, но в то же время руководил репетициями, проектировал декорации, следил за танцовщиками, поддерживал мир и спокойствие в кол­лективе и — самое главное! — ставил выступление Мадонны. Однако, к моему удивлению, на репетициях Мадонна прислу­шивалась к моему мнению и следовала моим советам относительно танцевальных движений, костюмов, освещения и поста­новки. Мы работали вместе круглосуточно. Между нами не возникало конфликтов. Мы были настроены на одну волну. Это было лучшее время в моей жизни, хотя никогда еще мне не при­ходилось работать более напряженно.
Сначала у меня возникли проблемы с персоналом. Около сотни сотрудников считали, что я всего лишь брат Мадонны. И она не разуверяла их в этом. Мне потребовалось две недели на то, чтобы завоевать их уважение, и в конце концов я победил.
Вечерами мы с Мадонной обсуждали шоу. Для вдохновения мы смотрели индийские мюзиклы, тайские танцы, фильм «Тра­пеция» с Бертом Ланкастером, картины Марлен Дитрих и Луи­зы Брукс. Мы решили использовать цирковой бурлеск и при­гласили пять разных хореографов, в том числе и Джина Келли.

Джин Келли работал над номером «Rain». Однако с самого начала стало ясно, что ему неудобно работать с нашими танцов­щиками, которых мы подбирали по характеру, а не из-за клас­сической балетной подготовки. Он не понимал концепции гран­диозного зрелища и бурлеска с мощной сексуальной подоплекой.
Я отозвал Мадонну в сторону и сказал, что ей нужно прий­ти и посмотреть на номер Джина. Мне казалось, что он делает что-то не то и что его нужно уволить.
Мадонна посмотрела номер и абсолютно со мной не согла­силась.
— Нет, я думаю, Джин со всем справится.
Я пожал плечами и стал ждать. Через неделю Мадонна са­ма подошла ко мне и сказала:

Кристофер, я только что снова смотрела номер Джина. Не думаю, что это нам подходит. Пожалуй, его нужно уволить. Неужели? Ты уверена, Мадонна?

Она кивнула. Чувствовалось, что ей крайне неловко так об­ращаться с легендой американского мюзикла.
— Ты с ним поговоришь? — неуверенно спросила Мадонна.
— Ни за что, Мадонна. Твоя идея — ты ему и говори! -
решительно отрезал я.
— Тогда я попрошу Фредди.
Надеюсь, Джин Келли на нас не обиделся. Впрочем, Ма­донна никогда не была сентиментальной.
Накануне начала турне, в июне 1993 года, мы с Дэнни от­мечали десятую годовщину совместной жизни. В честь этого события я спроектировал два одинаковых платиновых коль­ца — одно с квадратными рубинами, а второе с квадратными изумрудами — и заказал их у Гарри Уинстона. На внутренней стороне колец была гравировка: «Как я принадлежу тебе, так и ты принадлежишь мне».

Мы прожили вместе десять лет. И как только Дэнни избавился от проблем с пьянством, единственным поводом для раз­ногласий были лишь мои отношения с сестрой. Хотя они с Дэнни общались вполне по-дружески и, когда я работал в Коконат-Гроув, он приезжал и жил вместе со мной, Дэнни постоянно твердил, что она меня использует.
Он постоянно говорил, что Мадонна высасывает из меня жизнь. Я возражал: «Ты неправ. Она дает мне жизнь». Он не­навидел Мадонну, потому что ему казалось, что она уводит меня из нашего маленького безопасного мира, который мы с ним создали в Нью-Йорке.
Я пытался ввести Дэнни в свой мир, но он просто отказы­вался. Он не хотел встречаться со мной, когда начиналась севе­роамериканская часть турне. Он ненавидел Лос-Анджелес, не водил машину и не общался со мной. Я пытался подтолкнуть его к поискам работы. Дэнни всегда интересовался архитекту­рой. Я предложил ему поступить в Нью-Йоркский универси­тет, получил необходимые документы, помог ему их заполнить, но за неделю до собеседования он решил, что не хочет больше учиться. Он предпочитал жить в идеальном маленьком мире и не думать ни о чем другом.
Он не любил Мадонну, а вместе с ней и других моих друзей. Ему казалось, что они крадут меня у него. Когда моя подружка-лесбиянка стала уговаривать меня стать отцом ее ребенка, и я подумывал об этом, Дэнни устроил настоящую истерику.
Я оплачивал все расходы, но мы жили по его правилам. Го­товил почти всегда я. Мы постоянно устраивали ужины с друзьями. Я считал, что так будет всегда, хотя пропасть между моей жизнью с Мадонной и моей жизнью с Дэнни становилась все глубже.
1 июня 1993 года мы с Мадонной были на концерте Шарля Азнавура и Лайзы Миннелли в Карнеги-Холл. После концерта мы пошли за кулисы, в гримерку Лайзы. Она сидела перед зер­калом в том же красном, расшитом блестками платье, в котором только что пела на сцене.

Привет, — сказала она своим характерным голосом. — Я Лайза! Я Мадонна. Знаю, знаю, — перебила Лайза, — я ваша большая по­клонница. Я тоже, — кивнула Мадонна и быстро добавила: — То есть я поклонница вашего творчества, конечно же.

Мадонна повернулась и представила меня.
—  Вы были просто великолепны! — сказал я.
Лайза улыбнулась, сверкнув превосходными зубами. От­крылась дверь гримерки, и улыбка мгновенно померкла. Вошла группа поклонников. Лайза снова заулыбалась, но на этот раз не нам. Мы с Мадонной переглянулись. Аудиенция была законче­на. Мы вышли из гримерки, оставив поклонников Лайзе. Мы повидались с еще одной легендой.
25 сентября турне «The Girlie Show» открылось концертом на стадионе «Уэмбли». Затем мы направились в Париж. Здесь Мадонна дала три концерта в «Пале Омниспорт». Из Франции мы поехали во Франкфурт, а 4 октября выступали в Израиле, в Тель-Авиве.
В свободный день мы поехали в Иерусалим, где вместе по­сетили храм Гроба Господня. В католической церкви мы уви­дели, что каждая ветвь католицизма имеет собственное место. Интенсивность религиозных чувств в Иерусалиме нас просто напугала.
— Каждый хочет получить кусочек этого города, — сказа­ла Мадонна. — Наверное, очень тяжело жить здесь и обрести покой.
Европейская часть турне завершилась 7 октября концертом в Стамбуле, откуда мы вылетели в Америку. С самого первого дня я жил в мире Мадонны, погрузившись в него целиком и полностью. С ней я мог дать волю своему творческому началу, с ней я посетил разные страны. Только с ней я мог удовлетво­рить свое стремление к приключениям и вдохновению.
Мы были очень близки, но это не мешало ее привычным от­ношениям с так называемым «настоящим мужчиной». На сей раз им стал Майкл Грегори. Поскольку я, как всегда это бывало в турне, был одинок, я последовал примеру сестры. У меня сложи­лись близкие платонические отношения с одним танцовщиком. Назовем его Ричардом. От него я получал хотя бы часть той любви и теплоты, что и дома. Наши отношения не были ни сек­суальными, ни романтическими и все же были по-настоящему близкими.
Перед лондонской премьерой «The Girlie Show» танцовщи­ки преподнесли мне благодарственные карточки. Я сохранил только одну из них — черно-белую фотографию балетных тан­цовщиков 30-х годов. Ее подарил мне Ричард. На снимке он написал: «Спасибо за то, что ты был мне другом. Работать с тобой было чудесно. Ты удивительный режиссер. С любовью, Ричард, хх».
Вернувшись из Европы, я провел пару вечеров с Дэнни в нашей нью-йоркской квартире. Поскольку Мадонна собиралась дать здесь только три концерта — два в Мэдисон-сквер-гарден и один в Филадельфии — и отправиться в Азию, я не стал рас­паковывать багаж.

Концерт в Филадельфии состоялся 19 октября 1993 года. После концерта мы с Мадонной поехали на Манхэттен. Я доб­рался домой около двух ночи. Дэнни сидел на полу, держа в ру­ках открытку от Ричарда. Достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять — у меня неприятности.
Он бросил открытку к моим ногам и обвинил меня в измене. Он потребовал, чтобы я ему во всем признался. Я сказал, что мне не в чем признаваться. Он требовал, чтобы я поклялся в том, что никогда больше не изменю ему. Я отказался клясться, чтобы не стать лжецом — ведь я ему никогда и не изменял. Я рассказал о том, что Ричард был мне всего лишь другом, что я никогда не был влюблен в него.
Дэнни набросился на меня.
— Тебе решать! — сказал он. — Поклянись, что никогда больше не будешь мне изменять, или уходи.
Я был в полной растерянности.
Два часа мы ссорились.
В четыре Дэнни пошел спать.
Я до восхода сидел в кухне на полу и думал, что делать. Хочу ли я и дальше оставаться на этой одинокой маленькой планете в обществе одного только Дэнни и никогда больше не выходить в большой мир? Или я хочу и дальше идти по жизни, быть частью дорогого мне мира, а не смотреть на то, как жизнь проходит стороной?
На рассвете я принял решение. Я схватил чемоданы и от­правился в свою студию.
Утром я позвонил Мадонне и рассказал, что случилось. В нашей семье не было принято говорить о чувствах, и я должен был об этом вспомнить, а не ждать, что она подставит мне плечо, в которое я смогу выплакаться. И все же в глубине души я надеялся на то, что она достаточно хорошо ко мне относится, чтобы проявить сочувствие.
— Не переживай, — сказала она. — Он мне никогда не нравился.
На какую-то минуту я утратил дар речи.
—Не переживай об этом, — продолжала Мадонна. — Все обойдется.
Конец лирике. Назад к работе.
Она не предложила мне приехать к завтраку или сесть рядом в самолете, чтобы поговорить.
Ничего.

Десять лет моей жизни ничего не значили.
В этот момент я особенно остро почувствовал, что рядом со мной нет мамы. Мне не к кому было обратиться, меня никто не понимал. Никто.
И тогда я сосредоточился на работе — и добился успеха. 21 октября мы выступали в Оберн-Хиллс, 23 октября — в Монреале. Оттуда мы отправились в Сан-Хуан на Пуэрто-Ри­ко. Здесь Мадонна выступала 26 октября перед двадцатью ше­стью тысячами поклонников. Без скандала не обошлось. Ма­донна прикрепила пуэрто-риканский флаг к трусикам, что вы­звало гнев местных парламентариев. К счастью, мы быстро покинули остров.
Оттуда мы направились в Буэнос-Айрес, потом выступали в Сан-Паулу и Рио, где концерт Мадонны прошел с полным аншлагом. В Мехико Мадонна дала три концерта. Местные ре­лигиозные фанатики требовали запретить выступления и выдво­рить ее из страны, но безуспешно.
17 ноября мы были уже в Австралии. Мадонна выступала в Сиднее, потом в Мельбурне, Брисбене и Аделаиде. К этому времени я почти забыл о своем разрыве с Дэнни.
После Нью-Йорка наша дружба с Ричардом еще более ок­репла. Хотя моя профессиональная карьера складывалась чрезвычайно успешно, я остро чувствовал, что с личной жизнью не все в порядке.
Когда мы прилетели в Токио, где пятью концертами завер­шалось турне, я мог думать только о Дэнни. Хотя Ричард скра­шивал мое одиночество, я понимал, что мне предстоит вернуть­ся домой, где Дэнни меня больше не ждет. Я чувствовал, что потерял свою единственную любовь, лучшего мужчину в моей жизни. И это меня убивало.
Я обдумал нашу жизнь с Дэнни и решил, что должен ком­пенсировать ему те годы, что мы провели вместе. Я послал ему почти четверть своих сбережений — пятьдесят тысяч долларов. Эти деньги я откладывал последние пятнадцать лет.
Об этом я рассказал Мадонне и был глубоко тронут, когда она прислала мне длинное, теплое письмо. Она обращалась ко мне: «мой дорогой страдающий брат». Мадонна писала, что была рада узнать, что «нерешительность, сомнения, неспособ­ность справиться с одиночеством и мазохизм — это фамильные черты, и в ее собственной генетической структуре нет ничего необычного».
Мадонна призналась, что не проходит и дня, чтобы она не испытывала таких же чувств. Меня даже удивила ее откровен­ность.

Она писала, что давно поняла — я перерос Дэнни, но любые разрывы особенно болезненны для нас, потому что в детстве мы не получили материнской любви.
«Тебе нужен мужчина, который открыто будет выражать свое несогласие... Я уже начала свою гонку! Посмотрим же, кто из нас первым добьется цели».
Мадонна была совершенно права. Более того, она проде­монстрировала настоящую сестринскую любовь, и я был глубо­ко тронут. Мне казалось, что именно так и должны вести себя братья и сестры — мы можем отчаянно ругаться и буквально в следующую же минуту окутывать друг друга полной и безого­ворочной любовью. Впрочем, сколь бы добра и нежна ни была со мной Мадонна, я все же чувствовал себя так, словно жизнь моя кончена. А вот ее жизнь только начиналась. Она двигалась в новом, совершен­но ином направлении. Мадонна собиралась забеременеть. Она еще не выбрала отца для своего ребенка, поэтому приступила к осуществлению проекта «Поиск папочки».
Мадонна сказала, что в ее жизни наступил особый мо­мент — она ощутила пробуждение материнского инстинкта. Мне кажется, что она хотела обрести того, кто принадлежал бы ей безраздельно, кто остался бы после ее смерти. Уверен, что ей хотелось стать матерью, какой у нее самой никогда не было. Мадонна хотела дать ребенку ту любовь, которой не испытыва­ла сама.
Она была преисполнена твердой решимости найти отца для своего ребенка. Эти поиски стали основной темой для наших разговоров. О том, чтобы обратиться в банк спермы, и речи не было, поскольку журналисты разнюхали бы все в мгновение ока. Она решила найти подходящего мужчину, а уж выходить ли за него замуж — это дело второе.
Мы даже придумали специальный термин «Папочкино Кресло». Я каждый раз спрашивал у Мадонны: «Ну и кто се­годня сидит в Папочкином Кресле?» Идеальный кандидат дол­жен был быть умным и красивым. Вопросы расы или религии Мадонну не волновали. Ей просто нужен был отец для ребенка, который идеально подошел бы для Папочкиного Кресла.
Какое-то время шансы были у Эноса. Потом Мадонна по­бывала на игре «Никсов» в Медисон-сквер-гарден и запала на Денниса Родмана — огромного баскетболиста, знаменитого своими татуировками и волосами, выкрашенными в разные цве­та. Давая интервью на телевидении, Мадонна не преминула об­молвиться о том, что ей страшно хочется познакомиться с Родманом. Прошло три месяца, но Деннис не звонил. Моя сестра к такому не привыкла. Она организовала интервью с Родманом для «Вайба» и вылетела в Майами, чтобы встретиться с ним.
В автобиографической книге «Плохой, каким я и хотел быть» Родман утверждает, что как только интервью закончилось и началась фотосъемка, они с Мадонной были уже «преданы друг другу телом и душой» и бросились прямо в постель. Если ве­рить книге Родмана, Мадонна без экивоков сказала, что ей нуж­но, чтобы он стал отцом ее ребенка. Кстати, мне она говорила, что ее страшно огорчает тот факт, что расписание игр НБА не совпадает с ее овуляцией и что определенную проблему пред­ставляет бывшая подружка Родмана. «В любом случае, — ска­зала она, — очень забавно поохотиться за кем-нибудь просто для разнообразия».
«Бывшая подружка» оказалась не такой уж бывшей. Ее звали Ким, и Родман не собирался бросать ее ради Мадонны. Впрочем, Родману вряд ли подошел был тот свободный образ жизни, к которому мы с Мадонной давно привыкли. Мы реши­ли устроить в Коконат-Гроув вечеринку в честь дня рождения Мадонны. Я договорился о выступлении с Альбитой, пригласил массу трансвеститов: Мадам Вы, Дэмьена Дивайна, Бриджит Баттеркап, Матушку Киббл — все сливки общества. Мадонна же пригласила своих баскетболистов, в том числе и Родмана.
Как только прибыли трансвеститы, началась заварушка в стиле Монтекки и Капулетти. Баскетболисты отвернулись от трансвеститов и старались держаться от них подальше. Точно так же повели себя и трансвеститы. Гости поделились пополам и заняли противоположные углы комнаты. Все было бы хоро­шо, но мы с Мадонной совершили фатальную ошибку — на ка­кое-то время вышли. Возвращаясь, мы услышали звуки пота­совки, раздававшиеся у бассейна. Баскетболисты покидали всех трансвеститов в воду.
По поверхности воды плавали накладные ресницы и парики. Трансвеститы отчаянно барахтались — ведь некоторые из них не умели плавать. Я нырнул и вытащил нескольких из них, а Мадонна успокаивала баскетболистов, отчаянно пытаясь не хо­хотать слишком громко.
Потом она посмотрела на баскетболистов и задумчиво ска­зала:
— Похоже, им не понравились трансвеститы.
Дни Родмана были сочтены. Сестра начала поиск нового кандидата на Папочкино Кресло.
Вскоре после этого мне позвонил Дэнни. Мы встретились в моей нью-йоркской студии. Разговор пошел о воссоединении. Дэнни сказал, что хочет спасти наши отношения, и предложил снова жить вместе. Потом разговор зашел о его финансовом положении. Я чувствовал себя виноватым, поэтому предложил ему еще 50 тысяч. Через несколько дней мне написала его мать с требованием выплаты алиментов. Я не стал отвечать на ее письмо. И все же я продолжал любить Дэнни и страдал из-за нашего разрыва.
Некоторое время я провел в Майами, пытаясь обо всем за­быть, а потом вернулся в Нью-Йорк, где впервые попытался снять партнера на одну ночь — разумеется, мы занимались безопасным сексом. Этот опыт мне не понравился. Я всегда чувствовал, что влюбленность делает меня лучше. Я знал, что мне нужны серьезные отношения. Случайный секс со случай­ными партнерами только усиливал мое чувство одиночества.
26 апреля 1994 года на дисках и кассетах вышла запись по­следнего концерта Мадонны — «Madonna: The Girlie Show — Live Down Under». Записи сразу же стали золотыми. Сообща­лось о том, что продано пятьсот тысяч экземпляров. В январе Мадонна выпустила свою вторую книгу «Девичье шоу». В нее вошло много моих фотографий, за каждую из которых мне за­платили по сто долларов. Но мне было все равно. Меня мучили воспоминания о Дэнни, жизнь в Нью-Йорке казалась невыно­симой. И я переехал в Лос-Анджелес. Вместе со мной поехали двое друзей, потому что я просто не мог жить один — да и не хотел.
К этому времени Мадонна полностью сосредоточилась на карьере актрисы и не планировала никаких турне в ближайшем будущем. Норманн Мейлер только что назвал ее в журнале «Эсквайр» «величайшей из живущих актрис», и она стремилась оправдать это звание.

Ингрид познакомила меня с Глорией и Эмилио Эстефан. Им понравилась моя работа в последнем турне Мадонны, и они предложили мне снять клип для легендарной кубинской актри­сы Альбиты.
Я никогда прежде не снимал клипов, но, несмотря на это, с радостью принял предложение. Как всегда, я положился на удачу. Мне не раз удавалось овладевать новой профессией без чьей-либо помощи и советов. Я согласился снять клип и пре­красно справился с этой задачей.
Посетив выставку Ива Клайна, на которой выставлялись отпечатки тел обнаженных моделей, покрашенных голубой крас­кой, я убедил своих друзей позволить мне расписать их тела. А потом я сделал отпечатки на стенах и дверях своей квартиры. Во время одной из вечеринок в моей квартире кто-то из друзей спустил брюки и встал на колени на молельную скамью Мадон­ны из Коконат-Гроув. Это был мой подарок, но он, как часто бывало, ей не понравился. Я раскрасил ему ягодицы, а потом сделал отпечаток на стене. Очень скоро все стены моей кварти­ры были покрыты отпечатками ягодиц. А еще я делал поларо-идные снимки задниц своих друзей.
Пожалуй, я слишком много развлекался в тот период. И не­удивительно, ведь я жил в Лос-Анджелесе. Этот город не вдохновлял меня, а подталкивал к сомнительным удовольстви­ям. В моем случае это был кокаин.
Я начал принимать наркотики раз в неделю, по вечерам в субботу. В такие дни я мог разделить грамм кокаина с четырь­мя приятелями, отправиться танцевать в клуб, напиться, а по том вернуться спать. Не самый большой грех, и все же мое по­ведение становилось все более деградирующим.
Мадонне тоже было нерадостно. Она прислала мне на удив­ление депрессивное письмо: «У меня пропал интерес к работе. Это не похоже на меня, но мне хочется развлекаться — читать, смотреть кино, встречаться с друзьями. Что со мной происхо­дит?» Я не мог сказать ей этого, но понимал. Ее проблема за­ключалась в том, что она до сих пор не нашла подходящего кан­дидата для Папочкиного Кресла.

Осенью 1994 года в Центральном парке Мадонна познако­милась с тренером Карлосом Леоном. Вскоре после этого она попросила меня переделать ее манхэттенскую квартиру, потому что собиралась создать семью. Более того, она сказала, что Кар-лос идеальный кандидат на Папочкино Кресло, да и к тому же подающий надежды актер.

Отлично, — сказал я, — еще один актер. Заткнись, он лапочка, — ответила сестра.

Я познакомился с Карлосом и понял, что она была права. Он был лапочкой. Он был красив и сексуален. Но Мадонна не была уверена в том, что он отвечает ее интеллектуальным за­просам.
Я встретился с Карлосом, пообщался и решил, что он не со­всем подходит для странного мира Мадонны, но далеко не глуп. Я увидел его рядом с ней на красной ковровой дорожке, и мои сомнения в прочности их отношений еще более укрепились.
Я был уверен, что Мадонна заранее готовит его ко всеобщему вниманию — крикам, скандалам и поклонению, которые ее ок­ружали постоянно. Но это его пугало. Такая нагрузка была ему не по силам. Я чувствовал, что она сознательно вывалила на не­го все сразу. Мне показалось символичным, что на красном ковре он всегда держался позади нее. Он позволял другим лю­дям физически вставать между ним и Мадонной. Карлос не чувствовал себя уверенно. Он был хорошим парнем, но я боялся того, что, в конце концов, неутолимая жажда внимания, столь свойственная моей сестре, высосет из него всю жизнь.
Мадонна купила шесть квартир в одном и том же доме и со­единила их в одну. Я спроектировал винтовую лестницу, создал большой тренажерный зал, комнату для электроники, дополни­тельные апартаменты и парную, отделанную розовым мрамо­ром.
Отношения Мадонны с Карлосом развивались. В январе 1995 года мы провели несколько дней в Лондоне, где она пела «Bedtime Story» на присуждении британских музыкальных пре­мий. Я был режиссером ее выступления. Мы построили решет­ку, Мадонна встала на нее, загорелся свет, пошел дым и теплый воздух. Волосы Мадонны развевались на ветру. Она напомина­ла ангела, парящего в небе, и это было прекрасно.

Вскоре после этого Мадонна подписала контракт на исполне­ние роли Эвиты в одноименном фильме Алана Паркера. Я был рад за нее. Я знал, что она всегда мечтала получить эту роль, которая ей идеально подходила.
К этому времени у меня появился новый друг, Камиль Салах, стройный, красивый татарин, продавец из магазина «Прада» на Манхэттене. Два года мы встречались от случая к случаю. Как и Карлос, он был очень красив и нравился Мадонне. Но, как она однажды заметила, мне нужен был самостоятельный мужчина, неподатливый и неподобострастный. Камиль не знал границ, а я знал, что для меня они необходимы, если я хочу сде­лать наши отношения длительными. В конце концов проблема так и не разрешилась. Мы расстались, но остались добрыми друзьями.
В середине 2006 года Камиль позвонил мне. Я знал, что он собирается выпустить книгу «Собаки знаменитостей», и радо­вался за него. Когда он позвонил, я сразу же подумал, что он собирается пригласить меня на вечеринку в издательстве по по­воду выхода книги. Камиль сообщил мне, что у него рак кишечника с метаста­зами в печени. Я находился в Майами. Ближайшим самолетом я вылетел в Нью-Йорк, чтобы увидеть его. Он умирал, но я по­старался внушить ему надежду на излечение. Мы провели вме­сте два дня, а потом я вернулся в Майами работать.

Через два месяца он умер. Ему был всего тридцать один год. Его книга вышла посмертно. Я присутствовал на его похо­ронах в Лисбурге, штат Вирджиния. У могилы я встретил его убитых горем родителей. Стоя на кладбище, я не мог не думать о матери и о своих друзьях, умерших молодыми. Мне было бес­конечно жаль Камиля, который не успел реализовать свои спо­собности и таланты.

В начале 1995 года я провел несколько месяцев у Мадонны в Кастильо-дель-Лаго. Как-то утром мы проснулись и обнару­жили пропажу небольшого шелкового персидского ковра в крас­ных и синих тонах. Ковер стоил примерно пять тысяч долларов. Я обыскал весь дом и заметил, что дверь открыта.
Я много раз говорил Мадонне, что ей нужны телохраните­ли, но она не обращала внимания на мои слова. Кража ковра подтвердила мою правоту.

Мадонна, у нас были воры. Кто-то украл персидский ковер. К счастью, они взяли только ковер и ничего больше. Тебе обязательно нужны телохранители, — решительно заявил я. Нет, у нас не было воров, — ответила она. — Ковер украло привидение. Ты смеешься надо мной? Нет, я совершенно серьезна. Ночью я слышу странные звуки. В этом доме живет привидение.

Она действительно говорила серьезно.
Я сказал, что она сошла с ума, что ей нужна охрана, но она продолжала настаивать на том, что никакой охраны ей не нужно.
Ей было жалко тратить на это деньги, и к тому же она не хоте­ла, чтобы посторонние люди постоянно находились рядом с ней. К сожалению, время показало, что я был прав.
7 апреля 1995 года, когда я в Нью-Йорке отделывал для Мадонны новую квартиру, мне позвонила Лиз. Она сообщила, что в Кастильо-дель-Лаго проник бывший взломщик Роберт Дьюи Хоскинс. Он с ума сходил по Мадонне. Несколькими ме­сяцами ранее он прислал ей письмо, в котором писал: «Я люблю тебя. Ты будешь моей женой навеки». А в случае отказа Хос­кинс грозил Мадонне смертью. Письмо напугало Мадонну так сильно, что она наконец наняла охрану.
На этот раз Хоскинс перелез через стену, но охранник Ма­донны, Бэзил Стивене, ранил его в руку и бедро.
К счастью, в тот день Мадонны в Кастильо не было.
Я сразу же перезвонил ей, чтобы убедиться, что все в по­рядке.
Она меня успокоила, и я вздохнул с облегчением.
Я был просто счастлив, когда сестра сказала, что теперь у нее круглосуточная охрана.
Дело Хоскинса поступило в суд. К нашему ужасу, судья постановил, что Хоскинс может оставаться в зале суда, когда Мадонна будет давать показания против него. Адвокат сестры, Николас Девитт, сделал все, что было в его силах, чтобы Хос­кинса на тот момент вывели из зала. Вот как он мотивировал свою просьбу: «В действительности, мистер Хоскинс хочет толь­ко одного и ничего больше. Он хочет видеть тот страх, какой внушил моей подзащитной».
Я был согласен. Но адвокат Хоскинса, Джон Майерс, за­явил, что его подзащитный имеет конституционное право встре­титься с Мадонной в суде. «Он должен находиться в зале суда точно так же, как и во время рассмотрения любого другого дела». Мадонна предложила записать свои показания на видео, но и это предложение было отклонено.
На следующий день ей предстояло дать показания против своего преследователя. Я очень за нее волновался. Мадонна ка­залась напряженной и нервной, но была преисполнена решимо­сти не показывать своего страха Хоскинсу. Я был рад, что ей это удалось.
— Я просто в ужасе. Меня убивает то, что человек, кото­рый угрожал мне, сидит напротив меня и представляет, что его фантазии материализовались. Я сижу перед ним, а ведь именно этого он и хотел, — сказала она и закрыла глаза, чтобы не встречаться с Хоскинсом взглядом.
В зале суда было доказано, что Хоскинс виновен в преследо­вании, трех террористических угрозах и в угрозе убийства. Бэ­зил Стивене показал, что проникнуть в Кастильо-дель-Лаго и встретиться с Мадонной хотели многие, но Хоскинс был не по­хож на других.

По его словам, Хоскинс был упорен, ничего не боялся и от­казывался покинуть территорию поместья. Были свидетельства того, что Роберт Хоскинс трижды за два месяца проникал в Кастильо-дель-Лаго, дважды перелезал через стены и бегал по территории.
По мнению Стивенса, Хоскинс совершенно не испытывал страха. Он заявил, что если Стивене не передаст его письмо Мадонне, он убьет его. Потом он пошел еще дальше и произнес зловещую угрозу: «Передай Мадонне, что я или женюсь на ней, или убью ее. Я перережу ей горло от уха до уха». Бэзил Стивене вызвал полицию, и Хоскинса выдворили с территории Кастильо-дель-Лаго. Или, по крайней мере, он так думал.
Но 29 мая, когда Стивене находился на посту, Хоскинс по­дошел к нему, ударил и сказал, что собирается его убить.
—     Я достал оружие и предупредил, что, если он не остано­вится, я буду стрелять. Он снова ударил меня, и я выстрелил. Он не упал. Он повернулся и снова ударил меня, и я еще раз выстрелил. На этот раз он упал. Мне стало страшно. Я поду­мал, что убил человека.

Хоскинса признали виновным в пяти случаях преследова­ния, покушении на убийство и террористических угрозах. Я был крайне разочарован тем, что ему дали всего пять лет заключе­ния. К счастью, в сентябре начинались съемки «Эвиты», и Ма­донне предстояло улететь в Лондон. А значит, на время она оказывалась вне досягаемости.
Мадонна два месяца провела в Лондоне, записывая саундтрек к «Эвите». Она звонила мне оттуда. До отъезда и все вре­мя, пока она была в Лондоне, мы много разговаривали об ее от­ношениях с Карлосом.
Я знал, что она хочет, чтобы эти отношения длились вечно. Она не раз плакала у него на плече, жалуясь на то, что всем от нее что-то нужно. Она хотела, чтобы он понял ее. Когда я узнал, о чем она ему говорит, то сразу понял, что Мадонна просто ис­тосковалась по сочувствию. Впрочем, надо признать, что, не­смотря на то, что Мадонна добилась успеха довольно давно, лишь немногим удавалось что-то от нее получить. Увидев в платежной ведомости, что кто-то из сотрудников получает вы­сокое жалованье, она тут же начинала подозревать его в коры­сти, хотя, скорее всего, назначила это жалованье сама. Даже если человек заслужил повышения, она злилась на то, что кто-то получает от нее слишком много денег. Мадонна постоянно твердила, что все сидят у нее на шее.
Я знал, что она говорила Карлосу о том, что он должен вносить свою лепту в их отношения, в том числе и финансовую.
Я думал, что она не права. У Карлоса не было денег. Он не мог финансировать свои отношения с такой женщиной, как Ма­донна. Но сестра не была готова смириться с реальностью. Тем более что она слишком по нему скучала. По ее поведению было понятно, что она страшно не уверена в себе. Ей казалось, что она не сможет жить без Карлоса. Она умоляла его любить ее вечно. До этого времени мы с Мадонной были очень близки, но с появлением в ее жизни Карлоса стали отдаляться друг от друга. Она больше не нуждалась во мне так, как раньше. Я остался ее дизайнером. К счастью, у меня были и свои занятия, так что я особо не грустил.

К этому моменту я получил работу в компании « C.G.C Art+Design». Все покупки, которые я делал для Мадонны, оп­лачивались через эту компанию, а она потом возмещала расхо­ды или лично, или через своего официального помощника Дарлен Лутц.
Как-то утром я просматривал каталог «Сотбис» и обратил внимание на три пейзажа XIX века — ничего особенного, чис­то декоративные картины. Они стоили 65 тысяч долларов. Я по­думал, что они идеально подойдут для дома в Коконат-Гроув.
Я отправил каталоги в квартиру Мадонны и подчеркнул описание этих картин. Мадонна дала добро на покупку. Обычно для «мелких» покупок я пользовался своими деньгами по пору­чению компании, а когда картины доставляли Мадонне, она возмещала мои расходы.
На этот раз я колебался, потому что совсем недавно с одоб­рения сестры купил для нее две антикварные французские лам­пы, оплатил их из своих средств, но, когда их ей доставили, она заявила, что лампы ей совсем не нравятся. Мадонна сообщила, что я должен вернуть их в магазин и немедленно потребовать деньги обратно. После долгих переговоров магазин согласился забрать лампы и вернул деньги, но нервов это мне стоило не­мало.
Несмотря на мои колебания Мадонна сказала, что хочет ку­пить пейзажи, и велела мне участвовать в аукционе. Я дал за­прошенную цену и получил картины. Потратив почти все свои сбережения, я их оплатил.
Со счетом в руках я привез картины в квартиру Мадонны и показал ей их.
— Они мне не нужны, — сказала она.
Я подумал, что она шутит.

Ты шутишь надо мной, Мадонна? Я их больше не хочу и не буду за них платить.

Она отлично знала, что на «Сотбис» возвращенные карти­ны в течение года вновь выставляют на аукцион. Если их удает­ся продать, то продавец получает половину суммы. По каким-то личным соображениям Мадонна притворилась, что не знает этого.
— Я не могу вернуть их, Мадонна. На «Сотбис» не прини­мают проданный товар. Они не вернут мне деньги. Если им удастся продать их на аукционе, я получу только половину сум­мы — а я не могу позволить себе потерять столько денег. Ты должна возместить мне расходы.
— Мне нет до этого дела. Я их не хочу.
Я почувствовал, что сейчас упаду.

Но, Мадонна, я потратил на них собственные деньги. Я не зарабатываю столько, сколько ты. Мне никогда столько не получить. Я не могу лишиться шестидесяти пяти тысяч дол­ларов. Это все, что у меня есть.

Меня это не касается.

Но ты не можешь так со мной поступить...

Продай их кому-нибудь еще. Если они того стоят, ты сможешь их продать. Мне нет дела до того, что ты сделаешь. Картины мне не нужны. А сейчас у меня встреча.

Она поднялась и вышла из комнаты, оставив меня стоять со счетом на 65 тысяч долларов в руках, тремя картинами и чувст­вом, словно она со всего маху дала мне под дых.
Я опустился в глубокое фиолетовое кресло, которое так лю­бовно выбирал для ее гостиной. Я был шокирован и изумлен тем, как моя сестра со мной поступила. Я думал, что все это значит и что будет дальше.
Я понимал, что сейчас Мадонна, наверное, твердит себе, что, поскольку я ее брат, то должен спокойно терпеть ее отно­шение. Кроме того, я не только ее брат, но и работаю на нее,
хотя мы не заключали письменного соглашения. Я никогда и подумать не мог, что она проявит по отношению ко мне такое безразличие и неуважение.
Я был ее братом и честным человеком, поэтому, сколь бы знаменита она ни была и сколько бы денег мне ни предлагали, я никогда не давал никаких интервью и не рассказывал о ней ни­кому. Я защищал ее, лгал ради нее, увольнял людей по ее пору­чению, хранил ей верность, давал советы, поддерживал, изви­нялся за нее и любил ее.
Но тот день стал решающим. Я впервые ощутил на себе всю силу темной стороны натуры моей сестры. Ей не было ни­какого дела до тех, кого ей следовало бы любить.

Отец всегда учил нас верности и чести. Но с годами чувство верности и справедливости — то есть способности верно оцени­вать, кто на ее стороне, а кто нет, кому можно доверять, а кому нет — изменило моей сестре. Низкопоклонство, аплодисменты и слава затмили Мадонне глаза.
Мы с Дарлен полгода продавали эти три пейзажа. Полгода я не мог оплачивать квартиру, занимал деньги у друзей, борол­ся за выживание. Сестра отлично знала о моем бедственном по­ложении, но ничего не сделала. Когда я наконец смог продать картины и вернул свои деньги, мое отношение к Мадонне резко изменилось.

 
 
 
  карта ссайта контакты история сайта баннеры главная
MADONNA - BAD GIRL ©
Качественная Испанская плитка для кухни || Текстиль Центр - Снабжение гостиниц и отелей. Шторы, жалюзи, карнизы, постельное бельё, махра