инфо форум био диски видео фильмы фото фан-клуб sex чарты турне тексты интервью книги медиа ссылки гостевая  
       
 

 

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

О дитя, иди скорей В край озер и камышей.
У.Б. Гейтс. «Похищенный»
(пер. Гр. Кружкова)

В школе я был таким же одиночкой, как и дома. В мои три­надцать лет все вокруг были убеждены, что я — гомик. Я бро­сил занятия скрипкой. К счастью, после того, как за меня засту­пился один из самых сильных ребят в школе, Джей Хилл (до сих пор не понимаю, почему он это сделал), бить и дразнить меня перестали.
В старших классах я решил не обращать внимания на одноклассников и заставить их бояться меня. Я отрастил волосы, купил темнозеленый армейский плащ до колена, отрастил усы и ходил по школе молчаливый, мрачный и безразличный ко все­му. Очень скоро бояться меня стали даже учителя — особенно их настораживало, когда я с футляром от скрипки в руке молча смотрел на них. У меня не было настоящих друзей, зато любо­пытных наблюдателей — хоть отбавляй.
Дома я любил читать научную фантастику, особенно книгу Фрэнка Герберта «Дюна». В этих книгах я открывал для себя иные миры, не похожие на тот, в котором я жил. Они произво­дили на меня глубокое впечатление и позволяли забыть о повсе­дневной реальности.

Почти каждый день я стоял возле родительского дома, курил сигареты, наблюдал за самолетом в небе и думал: «Я хочу улететь на этом самолете. Унеси меня отсюда». Пробле­ма была в том, что я не представлял, как и когда это осущест­вится.
Когда я учился в старших классах, Мадонна стала каждый четверг по вечерам куда-то уходить. Возвращалась она усталой, но довольной. Мы не были достаточно близки, чтобы я мог спросить, но я чувствовал, что сестра изменилась. Вскоре она бросила команду болельщиц, похудела и стала носить черные спортивные костюмы вместо обычных коричневых юбок в склад­ку и свитеров. Эти перемены с ней меня страшно интересовали.
Как-то вечером, когда мы с Мадонной остались дома одни, она пришла ко мне в спальню и сказала, что каждый четверг ходит на занятия в балетную школу Кристофера Флинна «Кристоферз Бэлли» в Рочестере. Я занимался живописью и скрип­кой, поэтому идея балета не показалась мне странной или не­обычной. Когда Мадонна спросила, не хочу ли я посмотреть на занятия, я с радостью согласился. Ее предложение мне польсти­ло. Старшая сестра наконец-то обратила на меня внимание. Мне было любопытно и страшновато, потому что я инстинктив­но чувствовал, что отцу не понравится то, что я увлекся столь женским занятием, но меня позвала с собой Мадонна, и этого было достаточно.
Прохладным осенним вечером мы с Мадонной незаметно выскользнули из дома. На мне были синие джинсы и спортив­ная фуфайка, на Мадонне — розовый с черным спортивный костюм. Мы поехали в пригород Рочестера.
В машине я молчал, чтобы не сердить сестру. Мадонна то­же молчала. Мне казалось, что мы вместе отправились в увле­кательное, но опасное путешествие. Мы приехали к каменному угловому зданию напротив универмага «Мицфилдс». Там Джо­ан иногда покупала нам одежду, когда ей казалось, что сшить самой что-то подобное не удастся, чему мы были страшно рады.

Перед тем как войти, Мадонна сказала: «Кристофер Флинн отличный парень». Так что еще до встречи я узнал, кого мне предстоит увидеть.
Мы поднялись на второй этаж, и Мадонна познакомила ме­ня с Кристофером. Я никогда не видел подобного человека. Передо мной был стройный мужчина среднего роста, с кашта­новыми волосами, в серых брюках и гимнастическом трико с наброшенной поверх него рубашкой. Он разговаривал высоким голосом довольно манерно. Помню, я подумал, что он говорит, как девчонка.
За Кристофером и Мадонной я вошел в студию. Там уже находились пятнадцать девочек в возрасте от двенадцати лет и старше. На всех были розовые пачки и трико. Мальчиков не было. Я почувствовал себя полным идиотом, но подобное ощу­щение мне было не впервой. Поэтому, когда Кристофер велел мне сесть на пол и просто смотреть, я так и поступил.
Я не мог поверить, что Мадонна спокойно займет место среди пятнадцати других девочек и будет, как и они, беспреко­словно подчиняться приказам Кристофера. Когда он похлопы­вал ее стеком, потому что ее плие было недостаточно глубоким или выворот стоп не очень правильным, она тут же исправляла ошибку. Так безоговорочно Мадонна никогда не подчинялась даже отцу. Я немедленно проникся глубоким уважением к Кри­стоферу.
Музыка была замечательной, а танцовщицы очаровательны­ми. Тогда я подумал, что балет — это классно, но не понимал, смогу ли сам заниматься чем-то подобным.
Занятие закончилось. Все ушли. В зале остались только Ма­донна, Кристофер и я. Он спросил меня, не хочу ли я занимать­ся у него. Я не успел и слова сказать, как вмешалась Мадонна:
— Крис, я думаю, тебе обязательно нужно заниматься. Те­бе это понравится.
Ни я, ни они не знали, смогу ли я танцевать. Я сказал, что не знаю, как отнесется к этой идее отец.

Не думаю, что ему это понравится, — сказал я, глядя на Мадонну. Просто не говори ему, — предложила она. — Мы с этим справимся.

Мы. Неожиданно мы с сестрой превратились в мы. Это было нечто новое. И мне это понравилось. Мне нравилась идея заниматься балетом вместе с Мадонной, иметь с ней общее ув­лечение, а не только безумных родственников.
Но оставалось еще одно препятствие.

Тут занимаются только девчонки. Ну и что? — возмутилась Мадонна.

Кристофер быстро предотвратил назревающий конфликт. Он заговорил о балете, о том, что балет значит для него и как он танцевал в нью-йоркской балетной труппе «Джоффри Бэлли».
Я был заинтригован. Тогда я подумал: «Может быть, я тоже смогу».
В конце концов Кристофер уговорил меня заниматься, умело подначив.
— Это будет нелегко, — сказал он. — Я не собираюсь с тобой нянчиться.
Вызов. Новый мир. Может быть, даже способ выбраться из Мичигана.
Я сказал, что подумаю, и мы с Мадонной уехали.
Как только мы сели в машину, Мадонна сразу же спросила:
— Ну и что ты думаешь? Как тебе это? Ты будешь зани­маться?
Я ответил, что боюсь реакции отца.
— Не волнуйся, — улыбнулась она. — Я об этом позабо­чусь.

Сестра собиралась позаботиться обо мне! Ее слова заворо­жили меня. В следующий четверг я отправился на первый урок балета к Кристоферу Флинну.
До этого момента мы с Мадонной не были друзьями и ни­куда вместе не ходили. Теперь же каждый четверг мы вместе отправлялись к Кристоферу. И никто в семье об этом не знал. Даже Паула, с которой Мадонна раньше была очень близка. Иногда я удивлялся тому, что она пригласила в балетный класс меня, а не ее, но я играл на скрипке и занимался народными тан­цами, а Паула ничем таким не увлекалась.
После того, как я попал к Кристоферу, моя жизнь измени­лась. Не радикально, но постепенно. Я узнал, что Кристофер — учитель моей сестры, что они очень близки и что она даже не­много влюблена в него.
Как истинный Пигмалион, Мадонна часто приходила по­смотреть на меня, хотя сама занималась в другом классе. Она всегда с похвалой отзывалась о моих достижениях. Как-то раз мы с ней смотрели телевизионную передачу о Фонтейн и Ну­риеве. Я представлял себе, что наступит день, когда мы с Ма­донной будем танцевать вместе, как Нуриев и Фонтейн. Но до этого было еще очень далеко, и я это понимал. Мы еще не бы­ли даже друзьями — только Дудочник и слепо следующий за ним мальчик. Но я чувствовал, что сестра начинает заботиться обо мне, и это ощущение мне нравилось.
Встреча с Кристофером Флинном и занятия балетом откры­ли для Мадонны новый мир. Балет стал возможностью вы­браться из Мичигана. Я думаю, что она боялась покидать дом и искала себе опору в семье. Я показался ей родственной душой. Она что-то во мне разглядела и решила воспитать эти черты.
Сейчас я понимаю, что если бы сестра не ввела меня в свой мир, то я так никогда и не покинул бы Мичигана. Жизнь моя сложилась бы подругому. Приглашение в балетный класс Кри­стофера Флинна стало лучшим подарком Мадонны. Такие по­дарки делаются лишь раз в жизни.
Однако...

Став старше и мудрее, я понял, что Мадонна всегда умела разглядеть ценный шанс. Сколь бы очарован я ею ни был, сколь бы ни были щедры ее подарки — в них всегда была капля яда, всегда было какое-то «но»...
Несмотря на почти материнский альтруизм по отношению ко мне у Мадонны была личная заинтересованность в том, что­бы я стал заниматься у Кристофера Флинна. У него не занима­лись мальчики, а ему нужен был танцор. Хотя мой романтизм вопит, что все было не так, на самом деле Мадонна вытащила меня с Оклахомы-авеню и ввела в свой прекрасный и удивитель­ный новый мир, как всегда, небескорыстно. Она обожала и по­читала Кристофера, считала его отцом, наставником, возлюблен­ным. Ему нужен был танцор, и Мадонна привела меня. Впро­чем, какими бы ни были ее мотивы, сколь бы горьким ни было наше расставание, я всегда останусь перед ней в долгу.
Мадонна покинула дом осенью 1977 года. Она поступила в университет Мичигана в Энн-Арбор и стала изучать современ­ный танец. Когда старшая сестра уехала, Паула наконец-то по­лучила собственную комнату. Я учился в старших классах, страшно скучал по урокам балета вместе с Мадонной и очень тосковал по ней.
В старших классах у меня появилась собственная машина, подержанный зеленый «Додж Дарт». Я редко виделся с Ма­донной, но часто думал о ней. Она стала первой из детей Чикконе, кто поступил в университет. Это казалось мне классным. Я часто думал, как она там живет. Мне страшно хотелось по­смотреть, и я был польщен, когда она пригласила меня вместе с родителями на свое первое балетное представление в Мичиган­ском университете.
И вот я еду. Мне семнадцать лет. Длинные волосы, как это модно в 70-е годы, собраны в африканскую прическу. Усы в стиле Фу Манчжу. Черные брюки, коричневая полиэстровая рубашка с длинными рукавами и манжетами на трех пуговицах (подарок Джоан) и коричневые ботинки на платформе с крас­но-синими полосками на носках. Направляясь из Рочестера в Энн-Арбор, я даже не догадываюсь о том, что благодаря Ма­донне следующие шесть часов навсегда изменят мою судьбу — и сексуальную, и профессиональную.

В университетском театре я, как и было условлено, встреча­юсь с отцом и Джоан. Во время представления — эксперимен­тальный балет «Вешалка для шляп» — я сижу рядом с ними. Они смущены тем, что происходит на сцене. На Мадонне толь­ко черный бюстгальтер и шорты. Двое мужчин-танцоров тоже в черных шортах. Все вместе они катаются по сцене. Странные, угловатые движения, совершенно не похожие на тот балет, ко­торому меня учил Кристофер Флинн.
Балет и мне кажется довольно причудливым, но я не могу оторвать глаз от сцены, от Мадонны. Я не могу отделаться от мысли, что именно так хотелось бы танцевать и мне. Я никогда не видел подобных движений: скачки, повороты, обнаженное тело, танцы босиком. Меня захватывает чувство, что я мог бы все это повторить, мог заниматься современным танцем. Я ре­шаю пойти по стопам Мадонны, бросить балет и начать изучать современный танец в колледже. Разумеется, о своем решении я не говорю ни Джоан, ни отцу. Я все еще в трансе — я пред­ставляю свою новую блестящую карьеру.
Мы идем за кулисы поздравить Мадонну. Она разрумяни­лась от танца. Мадонна счастлива, весела и возбуждена от того, что первое представление прошло так удачно. Джоан и отец го­ворят, что она танцевала прекрасно. Джоан задает вопрос, ко­торый хотелось задать и мне:
— А в чем смысл балета? Каков его сюжет? Какую роль ты исполняла?
На этот раз Мадонна вежлива с Джоан и ловко уклоняется от ответа. Потом она спрашивает мое мнение.
— Интересно и необычно, — задумчиво отвечаю я.
Она спрашивает, не хочу ли я немного побыть с ней после спектакля.
Я в восторге. Она не только моя сестра, но еще и танцов­щица, которая живет в совершенно ином, прекрасном мире. Ко­нечно же, я соглашаюсь.
Мадонна переодевается — надевает леггинсы, ботинки, плащ и шляпу. Я говорю родителям, что вернусь домой позже.
Мы обедаем в ресторане на углу улиц Гурон и Южной Пер­вой.
За обедом я задаю Мадонне вопросы о «Вешалке для шляп». Она изо всех сил пытается помочь мне понять смысл современ­ного балета.
Потом она спрашивает, не хочу ли я пойти с ней в клуб. Я сем­надцатилетний школьник из маленького городка в Мичигане. Я никогда не был в клубе. Зачарованный, я соглашаюсь. И я иду за своей сестрой в очередной новый мир.
На двери висит вывеска со словом «Рубайат», написанным арабской вязью. Огромный верзила, стоящий перед дверью, бурчит:
— Три доллара. Скидок нет.
Мадонна платит за нас обоих.
Внутри темно, но я вижу голую кирпичную стену со множе­ством кабелей и красные скамейки, стоящие вдоль стен. В цент­ре находится деревянная танцплощадка, над которой сверкают стробоскоп и рождественские гирлянды. На потолке закрепле­ны деревянная решетка и огромный серебристый шар. Спустя много лет Мадонна выйдет из такого же шара во время турне «Confessions Tour». Даже в молодости она обращает внимание на каждый опыт, каждый визуальный образ.
В клубе гремит музыка. Звучит «Stayin'Alive».
И только тут я замечаю. В клубе множество парней. Они танцуют обнявшись, танцуют поодаль друг от друга, танцуют вместе.
Я одурманен.
Я поворачиваюсь к Мадонне и спрашиваю:
— Почему здесь нет девушек?
Мадонна недоверчиво смотрит на меня.
— Кристофер, — необычайно терпеливо говорит она, — это гей-бар. То есть для мужчин.
И неожиданно меня охватывает чувство облегчения. Я не знаю и не понимаю почему. Я просто знаю, что все так, как должно быть.
Диджей ставит «Boogie Nights». Мадонна хватает меня за руку и вытаскивает на танцпол. Но я слишком смущен взгляда­ми мужчин, чтобы насладиться танцем с Мадонной. Я смотрю под ноги и пытаюсь не разглядывать других мужчин. Я хочу скрыть свои чувства.
Я понимаю, что Мадонна не первый раз в этом клубе. Поз­же она рассказала мне, что впервые ее привел сюда Кристофер Флинн, и с тех пор они часто здесь бывают.
Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Когда клуб за­крывается, я предлагаю подвезти Мадонну в общежитие.
В машине Мадонна спрашивает:
— Ну, Кристофер, что ты думаешь?
Я смотрю перед собой и напеваю мотив «Stayin'Alive».
— Нет, что ты на самом деле думаешь?
Я знаю, она хочет, чтобы я признался, что я — гей. Но я еще не готов признать свою сексуальную ориентацию.
— Что я думаю? — переспрашиваю я и снова укрываюсь в привычной скорлупе. — Я думаю, что это забавно. Музыка была отличная.


Мы подъезжаем к общежитию, она выходит из машины. Мы оба понимаем, что в наших отношениях произошел перелом. Сестра показала мне отражение моей сексуальности, и я не мо­гу больше скрывать этого — по крайней мере, от себя самого. Она открыла мне глаза, и я испугался.

Я окончил школу и провел лето, работая на местной автоза­правке. Я поступил в колледж Западного Мичигана. Из-за «Дюны» и других прочитанных после нее книг, я решил заняться антропологией. В душе я всегда был романтик, мне нравились любовные фильмы. Втайне я воображал себя новым Эрролом Флинном, поэтому начал заниматься фехтованием. Позднее моим идеалом стал Уильям Холден, но вы представляете, каким я был тогда.
Я понял, что если хочу по-настоящему научиться чему-то из того, что преподавали в колледже, то не должен просто молча сидеть на лекциях. Каждый вечер я становился взрослым маль­чиком «Покажи мне». Я проверял каждое слово, сказанное мне учителями. Я сомневался во всем и все доказывал. Я никому не верил. Мне нужно было все показывать и доказывать. За один семестр в колледже я узнал больше, чем за все школьные годы.
После второго семестра я решил, что хочу продолжить за­нятия танцами и заняться современным танцем. Об этом я со­общил отцу, и, к моему облегчению, он не стал возражать. Но он был явно разочарован, и я почувствовал себя ужасно. Мои старшие братья так и не окончили школу, и отец надеялся, что хотя бы я стану ученым. Но его мечтам не суждено было сбыться. Впрочем, отец не пытался отговорить меня. Он просто сказал:
— Мне это не нравится. Если ты хочешь заниматься танцами, то будешь платить за них сам.
Я нашел себе работу в кафетерии и стал сдавать кровь по 50 долларов за сеанс. Я сдавал кровь так часто, как это было возможно. Я подружился с девушками из общежития. Они ста­ли для меня подругами и почти сестрами.
Однажды холодным зимним утром я увидел, как мой сосед по комнате, с которым у меня не было ничего общего, выходит из душа обнаженным. У меня произошла эрекция. Я понял, что я гей. Сосед не заметил моей реакции, но я был ужасно смущен. К счастью, в середине семестра он переехал в другую комнату, и я стал жить один. Первый год в колледже прошел замеча­тельно.
Отец оплачивал половину стоимости моего обучения, и все же в конце года я остался без денег. Я перевелся в Оклендский университет и вернулся домой.
Я снова встретился с Мадонной, и она ввела меня в еще один новый и необычный мир. Однако на этот раз инициатива принадлежала мне. Я видел, как она с друзьями курит марихуа­ну. Мне было любопытно, чем же занимается старшая сестра. Я спросил ее об этом.
Через два дня она подарила мне самокрутку в розовой бу­маге.
— С тебя пятьдесят центов! — сказала она и протянула руку -
Я ей заплатил.
Уже тогда она была опытным бизнесменом!
К этому времени с подачи Кристофера Флинна Мадонна бросила Энн-Арбор, не получив диплома, и перебралась на Манхэттен. Позже она скажет об этом путешествии: «Я прие­хала с тридцатью пятью долларами в кармане. Это был самый смелый мой поступок».
Действительно, для того, чтобы бросить университет и по­вергнуть в ужас отца, который и представить себе не мог, что­бы первый из его детей, поступивший в колледж, так и не полу­чил диплома, требовалась немалая смелость. Помню, что в то время даже мне казалось, что Мадонна перегнула палку.

История о том, как Мадонна приехала на Манхэттен с трид­цатью пятью долларами в кармане и остановилась на Тайме-сквер, потому что просто не знала, куда пойти, это чистая сказ­ка. Во-первых, она принадлежала к среднему классу, и на Манхэттене у нее было много знакомых — танцовщиков и инструк­торов. Она вовсе не была несчастной, одинокой маленькой бро­дяжкой, у которой крошки во рту не было. Нет, у нее были деньги и поддержка. С этим все было в порядке. Да, она могла переночевать в Мьюзик-Билдинг, но только потому, что надея­лась встретить там кого-то из продюсеров или музыкантов.

Сказки. Чем больше она ими увлекается, тем сказочнее вы­глядит история о ее первом появлении на Манхэттене. В этом чувствуется влияние Анаис Нин, писательницы, которая мас­терски создала собственную биографию.
Я знаю, что у Мадонны было гораздо больше тридцати пя­ти долларов. И у нее были друзья. И все же первые месяцы в Нью-Йорке дались ей очень нелегко. Сначала она занималась с хореографом Перл Ланг. Чтобы заработать, Мадонна позиро­вала обнаженной студентам художественного училища. С помо­щью двух французских музыкальных продюсеров, которые за­хотели раскрутить новую американскую сенсацию, она несколь­ко месяцев провела в Париже. Впоследствии она рассказывала мне, что почти все время проболела — подхватила сильнейшую ангину. Неудивительно, что в Париже ей не понравилось.
А я спокойно, хотя и без особой радости, учился в колледже в Рочестере, штат Мичиган. Когда подруга пригласила меня провести время в доме ее родителей в Дэриене, штат Коннекти­кут, я позвонил Мадонне и спросил, можно ли навестить ее на Манхэттене. Она разрешила. Когда мы приехали, она даже по­вела нас ужинать в ресторан.
К тому времени, когда мы по дороге в Коннектикут заехали в Нью-Йорк, Мадонна уже жила в Квинсе, в синагоге, превра­щенной в студию. Она играла на ударных в группе своего при­ятеля Дэна Гилроя «Брекфаст-клуб».
Мы с моей подругой прилетели в Нью-Йорк, взяли напро­кат машину и поехали по 53-й авеню в Квинс. Мы нашли сина­гогу. На стенах большого, просторного зала все еще сохрани­лись религиозные барельефы. Повсюду валялись одежда и му­зыкальные инструменты. Подобная обстановка показалась мне кощунством.
Зато сестра была рада меня видеть.

Она сразу же начала рассказывать, какая замечательная у них группа, какого успеха они добьются. Она даже велела сво­им друзьям сыграть для меня. Мадонна сидела на заднем пла­не — она играла на ударных — и все же сразу приковывала внимание. Я не мог оторвать от нее глаз, совершенно не обра­щая внимания на тех, кто находился впереди. С Мадонной так было всегда.
И в то же время я не переставал удивляться метаморфозе, произошедшей с серьезной студенткой, которая решила посвя­тить себя современному танцу и когда-нибудь открыть собст­венную танцевальную студию. Мадонна сказала, что все еще периодически занимается танцами, но было совершенно оче­видно, что танцовщица в ней последовала за болельщицей, аме­риканской девушкой, прима-балериной и достойной ученицей Кристофера Флинна.
Она превратилась в Ринго Старра в юбке. Нас она встре­тила в драных джинсах, белой футболке, черных сетчатых чул­ках. Волосы были собраны на затылке в хвост. Мне показа­лось, что она даром теряет время, не имея никакой конкретной цели. Я был смущен и разочарован, но не мог не восхититься ее поразительным упрямством и уверенностью в себе.
В тот же вечер к студии подъехал длинный лимузин. Ма­донна сказала, что приглашает нас поужинать в «Патриссис», любимое место музыкантов на Кенмейр-стрит в Маленькой Ита­лии. Я подумал, что это очень странно: она живет как нищая артистка, но при этом в ее распоряжении огромный лимузин. По-моему, она сама сказала, что машина принадлежит одному парню, с которым она познакомилась в Париже и который был ею очарован. Я усмехнулся, но эти слова произвели на меня впечатление.
Но когда мы поехали по мосту 59-й улицы, я забыл о сту­дии и даже о моей сестре. Мне показалось, что я улетел к звез­дам: я впервые увидел перед собой огни Манхэттена. Я был
поражен и потрясен. Я еще не влюбился в этот город, но уже страстно его возжелал.

Мы провели уик-энд в Дэриене, и я вернулся в Оклендский университет. Чтобы заработать денег, я все лето работал — сначала санитаром в доме престарелых, а потом помощником на кухне в местной больнице. Вторая работа мне даже понравилась.
В колледже я целиком сосредоточился на танцах. Ко второ­му семестру второго курса я уже был ведущим танцором уни­верситетской труппы. Мне уже исполнилось двадцать. Отец и Джоан пришли посмотреть мое выступление в балете Агнесс де Милль «Родео».
Я никогда прежде не выступал на сцене и сильно нервни­чал. Я боялся, что отец свяжет мое увлечение танцами с сексу­альной ориентацией. После того вечера в «Рубайате» мы с Ма­донной больше не говорили о моей сексуальности. Об этом ни­кто не знал. Я так сильно нервничал, что во время генеральной репетиции, задумавшись о предстоящей премьере, поскользнул­ся и упал. Меня отвезли в больницу. Рентген показал, что я сломал большой палец ноги в двух местах и еще два пальца.
Меня мучила ужасная боль, но на следующий вечер мне за­бинтовали пальцы, и я твердо решил участвовать в спектакле. Наверное, мы с Мадонной унаследовали от какого-то дальнего, неизвестного предка артистические гены. С тремя сломанными пальцами я выполнил двенадцать жете (прыжковое па, при ко­тором вес танцовщика переносится с одной ноги на другую. — Прим. пер.) одно за другим. Каждая секунда танца давалась мне мучительно, но я не издал ни единого стона. В антракте отец поздравил меня, хотя ему и не нравилось, что я стал тан­цором. Отец был поражен тем, что я танцевал с тремя сломан­ными пальцами.

Шоу продолжалось. Боль становилась невыносимой, но я стоически все выдерживал, не догадываясь, что мои страдания скоро будут вознаграждены. Мой стоицизм оценил другой тан­цовщик, Рассел. Я еще раньше обратил на него внимание, но мы никак не пересекались. В тот же вечер я со своими переломанными паль­цами стал героем дня. Когда мы с Расселом переодевались в гримерке, собираясь отправиться в душ, он неожиданно остано­вился и поцеловал меня.
Сначала я был поражен, а потом расслабился и постарался продлить это мгновение. Рассел все еще обнимал меня, когда щелкнул замок, и дверь гримерки распахнулась. Мы быстро от­прянули друг от друга, и наше объятие осталось незамеченным.
Вскоре после этого Рассел пригласил меня к себе домой, ко­гда его мать ушла спать. Сначала мы смотрели вместе телеви­зор. Потом его рука коснулась моей. Он потянулся ко мне.
— Ты хочешь заняться этим здесь? Даже не думай! — ска­зал я.
Возмущенный, ничего не соображая, я вскочил, привел оде­жду в порядок и отправился домой, страстно желая узнать, где и когда можно этим заняться.
Время тянулось медленно. Я окончательно осознал свою го­мосексуальность. Девственность я потерял на заднем сиденье золотистого «Датсуна» Рассела. Как-то вечером в автомобиль­ном кинотеатре мы сидели в машине вдвоем. Он нажал на ры­чаг, сиденье откинулось... Так все и произошло.
По странному стечению обстоятельств Мадонна тоже поте­ряла девственность с парнем по имени Рассел, и тоже на зад­нем сиденье автомобиля. У нас оказались не только почти иден­тичные гены, но и одинаковая судьба. Впрочем, если верить ей, она все же меня превзошла, — у нее все произошло в «Кадил­лаке», а не в «Датсуне».
Я наконец-то смирился с тем, что я — гей, и даже начал находить в этом удовольствие. Впрочем, не настолько сильное, чтобы сообщать о нем всем и каждому. Я не сказал ничего да­же Мадонне. Свою связь с Расселом я хранил в строжайшей тайне, особенно от членов семьи.
Через несколько недель родители ушли ужинать в ресторан. Мы с Расселом спустились в подвал, в старую спальню моего старшего брата, полагая, что уж там-то нас никто не увидит. В спальне было гораздо удобнее, чем на виниловом сиденье мое­го старого «Доджа» или расселовского «Датсуна». Мы сняли одежду и устроились на кровати. Нам было настолько хорошо, что мы не услышали шагов на лестнице.
Через несколько секунд в спальню вошла моя сестра Meлани. Она замерла в дверях, широко раскрыв рот от удивления. Ее лицо было абсолютно белым, как седая прядь в ее волосах.
Она сразу же бросилась наверх.
Не повезло!
Мы с Расселом быстро оделись. Я попросил его остаться в подвале.
Я поднялся наверх и лицом к лицу столкнулся с Марти, глав­ным мачо в семействе Чикконе.
Он дал мне пощечину и заорал:
— Что это ты, черт побери, тут делаешь? Ты что, чертов гомик? Гомик, да?
Долю секунды я думал, что делать, и в конце концов решил признаться — и будь что будет.
— Да, я гомик, Марти, — сказал я. А потом с самым важ­ным видом, на какой в тот момент был способен, добавил: — Что ты собираешься сделать? Надрать мне задницу?
От неожиданности Марти даже отступил.
— Именно за тем я и пришел, — сказал он.
Наступила пауза. Я молча попрощался со своей привлека­тельной, как мне казалось, внешностью.
— Но делать этого не буду, — наконец добавил он.
Марти поднялся наверх, и на этом все кончилось.
По крайней мере, мне так показалось.
Перенесемся в Чикконе-Вайнъярд, Траверс-Сити, штат Ми­чиган. Два года назад мы отмечали семидесятипятилетие нашего отца. Я сидел на веранде. Ко мне подошел Марти и сказал: Мне нужно извиниться перед тобой.
Я сразу же вспомнил тот вечер в нашем подвале.

Тебе не за что извиняться.
Нет, я должен.

— Ради бога, не надо. Все хорошо, все в порядке. Марти не собирался отступать.
— Я сожалею о том, что сказал, но мне не понравилось то, что ты стал геем. Извини, что я был такой задницей.
Если говорить о Марти, то так оно и было на самом деле.
К 1980 году я принял радикальное решение. Занятия антро­пологией могут подождать. И профессиональное фехтование тоже. Я окончательно решил стать танцовщиком. Отца мое ре­шение не порадовало. Впрочем, он не сердился и не ругал меня. Я знал, что несмотря ни на что он хочет, чтобы я был счастлив.
И я отправился в пригород Детройта. Я работал в сэндвич-ном баре, а параллельно танцевал в труппе Мэри Виндзор «Харбингер».
Больше года я был танцором в «Харбингере». За это время я очень многое узнал о современном танце. Я открыл для себя Элвина Айли, Кэтрин Данхэм, новые и необычные танцеваль­ные стили.
Однако на Мадонну мои достижения впечатления не произ­водили.

Как-то раз она позвонила и сказала:
— Кристофер, если ты действительно хочешь стать танцовщиком, тебе нужно перебраться в Нью-Йорк.
Я знал, что она права, но не понимал, готов ли переехать в город Большого Яблока.
Чувствуя мое искушение, сестра-сирена продолжала:
—Приезжай в Нью-Йорк. Ты можешь поселиться в моей квартире. Я тебя со всеми познакомлю и буду заниматься вме­сте с тобой. Я приму тебя в нашу группу.
Через пару дней я сложил вещи в большой зеленый вещмешок и отправился в Изумрудный город, где меня с распростертыми объятиями ожидала добрая ведьма Глинда. По крайней мере, я так думал.
Как мы договорились, я прилетел в аэропорт имени Джона Кеннеди и взял такси до города. Водитель высадил меня за не­сколько кварталов от того места, где жила Мадонна, поэтому мне пришлось пройтись пешком. Стояла поздняя ночь. Когда я добрался до довоенного здания на углу Западной 94-й и Ри­версайд, где жила Мадонна, спина моя страшно ныла от тяже­ленного вещмешка. Переполненный радостными ожиданиями и возбуждением, я нажал на кнопку звонка.
Дверь открылась. Передо мной стояла Мадонна Номер Че­тыре (номер один — болельщица, номер два — серьезная ба­лерина, номер три — барабанщица-панк). Я с трудом узнал сестру. На ней был очень странный наряд: черный топик, короткая красная юбка в складку, черные колготки, башмаки, черные кожаные браслеты со стразами. В спутанных волосах торчали какие-то лоскуты.
В зубах Мадонна держала испачканную, губной помадой сигарету.
Прежде чем я успел воскликнуть: «Но, Мадонна, ты же никогда не курила!», она решительно объявила:
— Привет, Кристофер, жить здесь ты не сможешь.
Прямо и откровенно, без всяких экивоков.

Что ты хочешь сказать? Я все бросил в Детройте... Квартиру, работу, все... Ну и что... — пожала плечами Мадонна.

Увидев мое расстроенное лицо, сестра слегка смягчилась:
— Ну, можешь переночевать здесь на полу пару деньков, но это все.
Я был обескуражен.
Мадонна полезла в карман и достала таблетку.
— На, попробуй, тебе станет лучше.
Чувствуя себя настоящим провинциалом, я спросил, что это.
— Просто проглоти, — жестко сказала она.

Я взял у нее таблетку. Лишь потом я узнал, что это экста­зи, или МДМА, как их тогда называли.
Я обратил также внимание и на то, что в отличие от семей­ных праздников по крайней мере на этот раз она не стала язвить.
Следом за Мадонной я вошел в квартиру. Деревянные по­лы, причудливые карнизы — это была одна из тех довоенных квартир со множеством спален, которых так много в верхней части манхэттенского Вест-Сайда.
Мы вошли в открытую прихожую, которая вела в большую гостиную, заставленную сломанной мебелью. Справа находи­лись кухня и еще одна комната, слева — тридцатифутовый ко­ридор. Размеры квартиры меня поразили. Следуя за сестрой, я удивлялся, неужели здесь не найдется для меня места, но пре­дусмотрительно молчал.
Спальня Мадонны оказалась третьей справа. Позже я уз­нал, что Мадонна только снимает комнату у неизвестного вла­дельца, а квартира ей не принадлежит. В спальне вообще не было мебели — один лишь матрас, застеленный грязным голу­бым бельем. Матрас лежал на полу, прямо в центре комнаты. В одном углу я увидел раковину. С потолка свисала электриче­ская лампочка без абажура. Свет проникал в комнату через ок­но без занавесок. Из окна открывался безрадостный вид на кирпичную стену.
На полу валялись груды панковской одежды. Белые ошту­катуренные стены потрескались. В комнате Мадонны не было никаких картин или украшений — только драный постер Сида Оишеза, приклеенный клейкой лентой.
Мадонна дала мне выгоревшее старое одеяло и подушку, отвела в гостиную и оставила в одиночестве. Я постелил одеяло на пол, но оно, к моему удивлению, куда-то поползло. Я поднял одеяло и понял, что слова сестры меня настолько обескуражили, что я не заметил, что компанию мне составляют примерно пять миллионов тараканов, кишащих на полу.
Впрочем, я настолько устал и отчаялся, что не обратил на них внимание. Я снова постелил одеяло и попытался заснуть. А тараканы тем временем штурмовали мое тело.

Если насекомые спать мне не мешали, то о людях, которые всю ночь приходили и уходили, я этого сказать не могу. Ма­донна выглянула узнать, как у меня дела, и быстро исчезла. Что я тут делаю?
Я был шокирован и зол. Казалось, что сестра решила поза­ботиться обо мне и пригласила поселиться с ней на Манхэттене. Теперь же было ясно, что я ей совершенно не нужен. Мне было больно и обидно — добрая ведьма Глинда оказалась злой.
На следующее утро я постучал в дверь спальни Мадонны.
Через несколько минут она открыла. Глаза у нее были со­вершенно заспанные.
— Я не могу там ночевать из-за тараканов, Мадонна, — сказал я. — Ты должна мне помочь. Мне же некуда идти.
На секунду она задумалась, а потом взяла трубку телефона.
— Привет, Дженис! — сказала она. — Моему младшему брату Кристоферу негде остановиться. Может он пожить у тебя пару недель?
Я с замиранием сердца ждал ответа.
— Нет, здесь он остаться не может, — добавила сестра. — Я думала, что ему можно будет здесь поселиться, но об этом узнал парень, которому принадлежит квартира, и запретил ко­го-нибудь пускать.
Наконец-то я понял, почему Мадонна изменила свое реше­ние.
И все же мне было довольно обидно, что она не удосужи­лась объяснить мне это сразу же. Я с облегчением понял, что она не собирается просто вышвыривать меня на улицу. А жить с Дженис Гэллоуэй, танцовщицей из Мичигана, которая училась в колледже вместе с Мадонной, оказалось очень весело. К тому же в ее двухкомнатной квартире на шестом этаже на углу Пер­вой и Девятой совершенно не было тараканов.
Мы с Дженис питались консервированным тунцом и креке­рами. По вечерам мы в наших танцевальных костюмах направ­лялись в гей-бар, который находился напротив, а днем испол­ненные надежд носились с одного просмотра на другой.
Я прожил в квартире Дженис около трех месяцев. В это время мы много общались с Мадонной. Вместе мы ходили на спектакли труппы Марты Грэм. Хотя Мадонна полностью за­бросила танцевальную карьеру и решила стать поп-звездой, хо­рошие спектакли ей по-прежнему нравились. Я любил прово­дить время с ней, но мне нужно было заботиться о собственном выживании. Самым важным для меня стал поиск работы в тан­цевальной труппе.
Наконец-то мне предложили работу в труппе «Le Group de La Place Royal» в Оттаве. Я позвонил Мадонне и сообщил ей новость.
— Ты правда думаешь, что тебе нужна эта работа? — спросила она. — Я имею в виду, это же не Нью-Йорк. Если ты хочешь стать танцовщиком, тебе не нужно туда ехать.
Копируя ее резкую манеру, которая со временем стала при­суща и мне, я ответил, что она мне совсем не помогает, что у меня нет денег, что в Оттаве мне предложили 300 долларов в неделю — вдвое больше, чем получает большинство танцовщи­ков в Нью-Йорке.
Мадонна вздохнула, сказала: «Что ж, хорошо», и повесила трубку.
Брат испарился.

В Канаде было спокойно, холодно и правильно. Работа в танцевальной труппе походила на любую другую работу. С по­недельника по пятницу с девяти до пяти мы занимались и репе­тировали. Это было не совсем то, на что я рассчитывал, но я многому научился и стал танцевать гораздо лучше.
В отпуск я вернулся в Мичиган. Мадонны дома не было, но все остальные родственники были изумлены тем, что я действи­тельно стал танцовщиком и мне платят за это деньги.
Вместе с труппой я отправился на гастроли в Европу — в Уэльс и Италию. Но, сколь бы гламурной ни казалась моя жизнь, мне хотелось чего-то большего. Естественно, что, когда я снова услышал зов сирены, призывающей меня вернуться в город Большого Яблока, я не стал ему противиться.

Возвращайся на Манхэттен, — сказала Мадонна. — У меня есть собственный менеджер. Я написала популярную песню. У меня есть контракт. Я записываю песню «Everybody». И это я ее написала. Здорово, правда?
Здорово, Мадонна. Я знаю, - что ты всегда этого хотела. Я рад за тебя.

Я изо всех сил старался говорить не покровительственным тоном, но чувствовал, что мне это не удается.

Мне нужны танцовщики на подтанцовку, — быстро сказала она. — Ты как? На подтанцовку? Ну да, в клубах по всему городу. Пара сотен за выступ­ление. Они проигрывают мою запись, я пою, и мы все — ты, я и еще один танцовщик — танцуем.

Я помедлил долю секунды. Печальный опыт первой поезд­ки в Нью-Йорк все еще был жив в моей памяти.

И ты сможешь жить со мной, — продолжала Мадонна, словно читая мои мысли. Действительно смогу? Точно! Знаешь, Крис, ты — лучший! Помнишь, как здорово мы с тобой танцевали? А как здорово смотрелись? Ты мне нужен.

Я нужен своей сестре.
Я вылетел в Нью-Йорк ближайшим самолетом.

 
 
 
  карта ссайта контакты история сайта баннеры главная
MADONNA - BAD GIRL ©